Река Молога

Из воспоминаний Тамары Васильевны Фавстовой (1908–2002): «Я всегда считала и считаю сейчас, что лучшим местом в городе был наш берег, то есть часть берега реки Мологи, примыкавшая к территории Вознесенской церкви. Какая перед нами открывалась ширь, какой простор! Впереди, за рекой, огромный луг, омываемый Волгой и Мологой. В половодье он покрыт водной гладью: Молога сливалась с Волгой и Шексной. Летом на нём вырастала отличная трава, разнотравье, и во время сенокоса оттуда доносился удивительный запах свежего сена. На левом краю луга, по излучине реки, раскинулось село Боронишино. Прямо, чуть правей, за лугом — село Феодорицкое. Это уже на правом берегу Волги. Линия берега реки Мологи была вогнутой, поэтому мы могли видеть мологский «порт» (одна, иногда две пристани), который находился у самого устья реки. Мы встречали и провожали пассажирские пароходы, которые курсировали по маршруту Рыбинск—Устюжна или Рыбинск—Весьегонск (в зависимости от уровня воды в реке). Издали узнавали их очертания. Это были «Суриков», «Гаршин», «Механик» (в прошлом «Крестьянка»). Каждый из них обладал собственным голосом, который мы отлично знали. Самый чистый был у «Механика», у «Гаршина» — дребезжащий, надтреснутый. Между Рыбинском и Мологой курсировал небольшой пароходик со славным названием «Птичка». Расстояние 30 километров он проходил за три часа. Весной на высокой воде, за лугом, нам были отлично видны пароходы, идущие из Рыбинска, далеко ещё до их прихода к пристани. А какое чудное купание было у нас! Как приятно ступать по чистому, гладкому, чуть пружинящему под ногами песчаному дну, окунуться в прохладную, чистую, прозрачную воду и плавать наперегонки под высоким голубым небом и жарким солнцем! Как легко и беззаботно нам дышалось. Но иногда перед нами возникало досадное препятствие в виде плотов из сплавляемого леса, которые назывались «гонками». Бывало, что они проплывали мимо, а чаще всего — оставались под нашим берегом и занимали большое пространство вдоль и поперёк Мологи. Если их было немного, мы их использовали для прыжков в воду. В противном же случае, не решаясь плавать на большой глубине, мы просто садились рядком на горячие от солнца брёвна, опускали ноги в воду и с наслаждением болтали ими.
Берег наш был высоким и крутым, поэтому на некотором расстоянии друг от друга соорудили лестницы, правда самые примитивные: две доски с поперечными планками, жидкие перильца. Я помню, что сначала лестницы были совсем крепкими, а через несколько лет большая часть их исчезла. Мне думается, что их размывало в половодье водой, поднимающейся высоко, а закончили работу воды люди. Без лестницы обойтись было трудно, так как большая часть населения прибрежных кварталов пользовалась речной водой, не имея колодцев.
По мере приближения к осени наша синяя река всё более и более становилась серой. Вероятно, в конце октября по ней начинало плыть «сало» , и вот наступали дни, когда пароходы, сделав свой последний рейс, расставались с нашим городом до весны. Отойдя от пристани на некоторое расстояние, пароход издавал протяжный, прерываемый несколько раз гудок, и нам делалось очень грустно: порывалась ниточка, связывающая нас с цивилизованным миром, ближайшим пунктом которого был Рыбинск. Оставалась связь лишь пешая и конная.
«Сала» на реке становилось всё больше и больше, и однажды, выбежав утром на берег или идя в школу (занятия начинались с 1 октября), мы обнаруживали, что река «встала». Начиналась проба льда. Мы кидали на лёд палки, камни, пытались ступить на него. Но первый лёд был тонок и непрочен, под ним струилась вода. А через несколько дней мы уже вставали на коньки («снегурки» и «нурмис») и, невзирая на потрескивание и прогибание льда, делали по нему первые шаги. Сначала наш маршрут был коротким, потом он удлинялся, и самым длинным был маршрут от нашего берега до монастыря (Боронишина). Мы с упоением носились по этому нерукотворному катку до тех пор (а это было, вероятно, в конце ноября или начале декабря), пока его не заносило толстым слоем снега. В те годы снегопады были обильными, зимы — снежными, морозными, и расчищать снег на реке мы не пытались. Что касается катания с гор на санках или «лодках», то наш берег был для этого неудобен, слишком крут. Кроме того, он был весь в зарослях частого ивняка. Катание устраивалось с левого берега ручья, между церковью и мостом (только церковь находилась на правом берегу). Но тут было своё «но». Катившиеся с горы обязательно должны были перескочить через ручей, который не замерзал, и, случалось, незадачливый «путешественник» вместе со своим «конём» оказывался в ледяной воде. Но это бывало редко. Для того чтобы и зимой брать воду с реки, во льду делались проруби, две рядом: большая — для полоскания белья, и, чуть выше по течению, — маленькая, для набора воды. Вокруг большой проруби воздвигались стены из снега и льда, а иногда и ёлок, чтобы было теплей женщинам. На протяжении берега реки Мологи таких прорубей было несколько, приблизительно на каждый жилой квартал по одной паре. Ещё запомнилась мне река, какой она бывала в последний день Масленицы: вечером по всей обозримой её части, от устья до Боронишина, горели костры. Так провожали Масленицу. А однажды с крутого берега на лёд слетела «жар-птица» — горящие сани. Зрелище было очень эффектное».

Из воспоминаний Т. В. Фавстовой о ледоходах в районе города Мологи: «Ледоход начинался на Волге. Волжский лёд, двигаясь вниз по течению мимо устья реки Мологи, с огромной силой начинал теснить лёд младшей сестры. Тот трещал, ломался и вместе с массой волжского льда устремлялся вверх по реке Мологе. Так продолжалось несколько дней. Когда же Волга очищалась от льда, наступала очередь Мологи: лёд возвращался, вливался в Волгу и уплывал по ней вниз. Я жила на набережной реки Мологи и вместе со своими сверстниками каждый год замечала, что поднималось по реке льда гораздо больше, чем потом спускалось. По-видимому, много его оставалось на берегах. Впрочем, это можно было увидеть и в пределах самого города: огромные ледяные глыбы оседали там во время ледохода. Мы наблюдали затем, как постепенно они становились хрупкими, как бы состоящими из стеклянных трубочек, эти трубочки делались всё тоньше и тоньше, они таяли, капли собирались в струйки, которые разрушали льдину. Она оседала, а потом рассыпалась. Этот процесс длился иногда довольно долго, что зависело от характера погоды. Дожди же и солнце, пожалуй, влияли на него в одинаковой степени».

О причале на реке Мологе Юрий Алексеевич Нестеров (1926–1992) вспоминает: «Ещё одним любимым занятием, как и у всех мологжан, было ходить на пристань встречать вечерние пароходы. Бывало часто и так, что давным-давно минет час прибытия, а парохода всё нет и нет — видимо, снова сел на мель. Но толпы гуляющих по мологской набережной не расходятся: ведь сюда приходили ещё просто встретиться с друзьями, подышать свежим вечерним воздухом у реки. Настоящим праздником бывало, когда к пристани причалит большой двухъярусный пароход, следовавший далее вверх по Волге. Пусть не заподозрит меня читатель в идеализации всего прошлого, но именно на таком пароходе, а не на современном гиганте-лайнере, совершил бы я сегодня путешествие по Волге. Кто помнит старые пароходы, наверняка, поддержит меня в том, что если действительно разговор идёт об отдыхе или удобстве пассажиров (впрочем, одно от другого неотделимо), то именно этой цели и отвечали пароходы прошлого.
Рейс на Тверь был недолог, от Рыбинска немногим более двух суток, но на пристани всегда шла бойкая торговля. На пароходе же тоже открывался буфет. Я туда тоже стремился попасть, чтобы купить пару бутербродов с колбасой, которой в Мологе, несмотря на разнообразие съестного, никогда не бывало».