Русская Атлантида Николая Алексеева

«МОЛЧАТЬ О МОЛОГЕ — ВЕЛИКИЙ ГРЕХ». Интервью с основателем Музея Мологского края Николаем Алексеевым (А. В. Романова, 2007 г.)

12 июля Рыбинск проводил в последний путь Николая Макаровича Алексеева, доброго гения всех рыбинских мологжан, заведовавшего Музеем Мологи, главного хранителя овеществлённой памяти о русском граде Китеже. «Даже не верится, что больше нет этого доброго великана», — сказал позвонивший из Мышкина в тот день в редакцию В. А. Гречухин. «Всякому бы так, как Макарыч, знать своё единственно верное назначение на земле», — заметили коллеги-журналисты. «Ушёл самый незаменимый из всех нас», — горевали музейщики.
Наверное, пройдёт время, и Алексеева без всякого преувеличения все назовут подвижником. Все — это все те, кто не был близко с ним знаком, и кто, например, не понимает, как это можно законный отпуск проводить в архивах, в непрекращающемся поиске сведений о каких-то, в принципе, посторонних людях, живших когда-то в маленьком городе, которого больше нет… А те, кто видели Макарыча каждый день, не представляют его другим, потому что по-другому он в отпуск не ходил. Наверное, просто не понимал — а для чего ещё нужен человеку отпуск?..
Хорошо помню обстоятельства этого интервью, которое было записано четыре года назад . Мы говорили в зале экспозиции «Русская Атлантида». Я пыталась перевести разговор на личное — почему именно он, Алексеев, взялся за, казалось тогда, неподъёмную, безбрежную, сложную мологскую тему? Как он сам к ней пришёл? Но он, как я потом осознала, просто не понимал моих вопросов, потому что в мологской теме для него было личным практически всё.
И тогда я сделала важное открытие: именно такие подвижники собственной творческой волей вдруг, в какой-то момент поднимают пространство и общество, в котором живут, на новый уровень самосознания, а значит и существования. Помните 95-й год — когда в Рыбинске, погрязшем в миллиардных долгах, сотрясаемом тогда забастовками и невыплатой зарплаты, интенсивным разрушением исторической части города, вдруг собрались несколько десятков потомков Мусин-Пушкиных изо всех концов света? Оказывается, для этого стоило лишь отремонтировать совсем маленькую часовенку, и открыть там музей. А гости собрались потому, что это тогда очень нужно было, по сути дела, одному человеку — Николаю Макаровичу Алексееву…
Записанное четыре года назад интервью в этот раз публикуется без сокращений.

***

В какой момент жизни человек попадает в круговорот истории? Тогда, когда рождается на свет? Или позже, когда осознаёт, кто он и на какой земле живёт? Что заставляет его из материала истории превратиться на какой-то миг в её творца? На эти вопросы каждая человеческая судьба даёт разные ответы. Но чем больше таких судеб собираешь вместе, тем больше убеждаешься в том, что ничего случайного в жизни нет.
Молога находится совсем рядом с Рыбинском. По современным меркам — рукой подать. На машине по трассе до неё сегодня можно было бы добраться за полчаса. Может быть, потому, что она так близко от нас, мы сегодня уже не слишком к ней приглядываемся? «Большое видится на расстоянии», — сказал поэт. А мы стали близоруки и привыкли к тому, что рядом с нами на дне моря лежит целый город. Примерно такой, как Мышкин...
Но, слава Богу, среди нас живут сотни людей, которые каким-то непостижимым образом через несколько поколений несут живую память о земле, на которой жили предки. Именно потому, что таких людей было много и память их была настойчива, и появился у нас восемь лет назад музей Мологи.
Сегодня на страницах «Рыбинских известий» об истории и перспективах развития мологской темы рассказывает заведующий музеем Мологи Николай Макарович Алексеев.

— Николай Макарович, кто и когда в Ярославской области первым вслух заговорил о затопленной Мологе?
— Когда во время перестройки появилась возможность говорить обо всём, что десятилетиями замалчивалось, мологская тема стала подниматься сама собой. Первым, кто к ней всерьёз обратился, был Юрий Алексеевич Нестеров. Совместно с другим мологжанином, Евгением Феликсовичем Чекановым, тогдашним редактором газеты «Юность», они осуществили серию публикаций. Они были первопроходцами этой темы, и подборка вызвала тогда большой общественный резонанс.
— Тогда многие газетные и журнальные материалы вызывали большой резонанс. Слово само по себе ещё не потеряло остроту смысла.
— Да, и мологская тема звучала очень свежо. Она открывала неизвестное. После этого в Рыбинске всё это стало широко обсуждаться. Первым у нас о Мологе написал Евгений Петрович Балагуров. В то же время появилась и статья Нестерова «Каким быть музею Мологи». Вообще, в тот момент главной «движущей силой» был Нестеров. Это было одно направление. Другое — встречи мологжан, которые проводились бессчётное количество раз.
— Кто был инициатором этих встреч?
— Сейчас и сами мологжане затрудняются ответить на этот вопрос, потому что было уже несколько поколений… И всё это сложилось само собой как народное движение. Одновременно такие встречи проходили во многих местах. И не только в Рыбинске. У нас есть фотографии 1969 года, сделанные под Петербургом в дачном массиве «Лисий Нос» во время встречи мологжан, родившихся в конце девятнадцатого — начале двадцатого века. Эти встречи в Петербурге со временем прекратились, а в Рыбинске наоборот расширились. Здесь встречались мологжане, родившиеся, в основном, после 1915 года.
— Следовательно, даже память о Мологе стала частью трёхвековой общей истории Санкт-Петербурга и Рыбинска…
— Да, конечно. Тем более что связь с Питером была очень надёжной, ведь туда уехала на жительство большая группа мологских интеллигентов. Среди них были учителя мологских школ, семья основателя Мологского музея Николая Николаевича Розова, инициатор спортивного движения в Мологе Александр Иванович Кревинг и многие, многие другие. Контакты с питерскими мологжанами мы поддерживаем и сейчас. Так, 23 октября исполнилось 95 лет замечательной мологжанке, дочери священника Василия Дмитриевича Фавстова, бывшей учительнице математики Тамаре Васильевне, которая, несмотря на свой почтенный возраст, передала в последние годы целый ряд очень интересных экспонатов и воспоминаний о своей удивительной семье и о мологжанах, с которыми её свела судьба. Много новой для нас интересной информации получаем мы от мологжан и их потомков из других городов России и дальнего зарубежья. Так, в некоторой степени стихийно сложилось это большое народное движение за сохранение памяти о Мологе.
— И это своеобразный феномен в нынешнем российском обществе. Ведь объединить людей какой-то идеей сейчас, кажется, практически невозможно. Все разобщены. Неужели нам, как мологжанам, нужно потерять родину безвозвратно для того, чтобы понять, что мы все составляем единое целое?
— Безусловно, движение мологжан — феномен. Но этот феномен демонстрирует, чего могут добиться люди, когда они стремятся к единой цели. Если вернуться к концу восьмидесятых годов, когда это движение только начинало разворачиваться, то не могу не напомнить, что обильную пищу для размышления дал снятый тогда фильм режиссёра Николая Макарова «Раскинулось море широко». Тогда же последовал цикл публикаций Виктора Ярошенко на эту тему в журнале «Человек и природа». Всё это создало особую атмосферу. В воздухе уже витала идея о том, что надо предпринимать какие-то конкретные шаги, которые бы позволили обобщить материал. Наиболее реальным было создание музея Мологи. И тогда благодаря в значительной степени усилиям Евгения Балагурова в ДК «Авиатор» состоялось общее собрание мологжан. Я очень хорошо помню этот день. Это было 4 июня 1989 года. Стояла ужасная жара — за тридцать. И хотя я был ещё немного в стороне от всего этого движения, но помню, что опасался — вдруг не получится собрать людей?
— Вы тогда ещё не работали в музее-заповеднике?
— Нет. Я работал технологом на Волжском машзаводе, но с большим вниманием следил за всей информацией о Мологе. Помню, что тогда в «Авиаторе» из мологжан были Вера Николаевна Дубинина, Павел Иванович Зайцев (художник и автор повести «Былое о Молого-Шекснинской пойме», которую потом публиковали в журнале «Новый мир» Михаил Лукичёв совместно с Юрием Кублановским). Были Сергей Хомутов и ещё несколько человек из молодого поколения. Музей представляла Галина Борисовна Михайлова, исполнявшая тогда обязанности директора. Тогда было много интересных выступлений. Ведь уже собирались первые материалы о Мологе, уже были попытки обобщения… Было принято решение о создании инициативной группы, на которую возложили почётную миссию по созданию музея Мологи… Музей-заповедник делегировал Ларису Николаевну Петрову в качестве куратора. С того момента встречи инициативной группы были очень частыми. В конце того, 1989-го года, идея Мологи, можно сказать, уже стала реальностью. Кураторства уже было недостаточно для того, чтобы эту идею воплотить. Ведь одновременно пошла и большая собирательская работа. После публикаций о создании инициативной группы пошли звонки и письма — люди были готовы передать новому музею сохранившиеся материалы о Мологе. Причём, письма шли и из Петербурга, от пожилых людей, которые сами не могли приехать сюда, но готовы были принять у себя сотрудника музея, чтобы передать ему те или иные исторические ценности. Нужно было вести переписку, ездить… То есть работа разворачивалась очень большая. И, будучи сотрудником исторического отдела, Лариса Николаевна не могла отказаться от другой темы, которую вела и которая её очень интересовала. Тогда и пригласили меня на работу. В декабре 1989 года я стал сотрудником Рыбинского музея-заповедника.
— Можно сказать, что ваше увлечение краеведением стало делом жизни?
— Мои первоначальные краеведческие поиски, по сравнению с тем, что потом в музее началось, были только незначительными попытками собрать и сохранить материалы о Мологе.
— Перед вами в тот момент стояла проблема выбора жизненного пути?
— Да, и я не сразу принял решение. На заводе у меня была очень интересная работа. И мне долгое время казалось, что выходных дней вполне достаточно, чтобы всё время пополнять сведения о Мологе. Но после нескольких месяцев стало ясно, что не справляюсь. Время тогда ещё было не такое страшное — по сравнению с 1992-м годом, и казалось, что можно попробовать перейти на эту работу. Были и сомнения — что, если не получится? Эти размышления продолжались четыре месяца. И, в конце концов, я понял, что музей Мологи — это то дело, которое надо сделать. Мне тогда казалось, что, работая в музее, можно очень много успеть, и в какой-то достаточно короткий промежуток времени, например, года за три, освоить тему целиком.
— Разве это не так?
— Музей Мологи был открыл 12 августа 1995 года. С момента моего поступления на работу в музей и до сегодняшних дней как-то незаметно пролетело четырнадцать лет, а работы не убавляется. И всё время разворачиваются какие-то новые аспекты тем, от которых невозможно отказаться.
— Вы, наверное, хорошо помните день открытия вашего музея?
— Да, помню. Это было долгожданное событие. Сколько нетерпения высказывали мологжане! Как они пытались прорваться и хоть одним глазком взглянуть — а что же там, в экспозиции? Для них это было возможностью взглянуть на свою родину. Дизайнеры, с которыми мы работали — Александр Жданов и Любовь Менчикова — создали, как мне представляется, уникальный музей. И сегодня, спустя столько лет после открытия, наша экспозиция нисколько не устаревает. Она выглядит так, как будто сегодня построена.
— У вас не возникает ощущение, что здание бывшей часовни становится тесным для музея Мологи?
— Так и есть, и больше того. Тема Мологи как-то исполински сейчас поднимается… Появляется всё больше новых исследований, всё больше перспектив. Честно говоря, теперь уже и целого квартала зданий для музея Мологи будет мало. Потому что идея Мологи давно выходит за рамки музея вообще… Но музей Мологи, который сделал своё дело, тоже должен развиваться. И мы стараемся сейчас отстоять соседнее здание — дом № 6 в Преображенском переулке. Это бывшая гостиница подворья Мологско-Афанасьевского женского монастыря.
— Говоря о том, что идея Мологи вышла за рамки музея, вы имеете в виду идею Новой Мологи?
— Да. Потому что людям одного музея уже недостаточно. Они хотят своими глазами увидеть Мологу. Сейчас на расстоянии от Мышкина до Рыбинска так не хватает этого старинного волжского города. И, конечно, речь не идёт о том, чтобы уменьшать уровень Рыбинского моря, как писали некоторые газеты. По моему мнению, было бы достаточно обваловки части известного Мологского мелководного плёса для создания мемориального комплекса. И сейчас, на первых порах, очень важно не ошибиться. Нужны хорошие расчёты, серьёзное изучение местности. Наиболее реальной мне представляется попытка представить Новую Мологу в комплексе с Борком и Веретеей. Эту идею озвучил Владимир Гречухин. Из всех информационных центров области ближе всего к Мологе именно Борок, из сёл — старинное село Веретея, в котором великолепные храмы. Сейчас выстраивается идея создания триединой структуры, в которой Борок — не только научный центр, но и значительное сосредоточение современной инфраструктуры. Веретея — старинное русское село с тысячелетней историей, а новый мемориальный комплекс Мологи на месте бывшего города — место памяти. Мы уже обсуждали эти вопросы с Веретейской администрацией и с дирекцией Института биологии внутренних вод РАН в посёлке Борок, с благочинным района священником Анатолием Денисовым. Можно сказать, что мы достигли единодушия. И теперь нужно работать над общим поэтапным проектом, привлекать для его реализации не только местные и областные ресурсы, но и всевозможные источники. Ведь Молога открыла нам такой пласт нашей истории, молчать о котором — великий грех. Потому что это не только конкретный исторический материал, не только история города, сёл и деревень, это ещё и собирательный образ всего того, что было утрачено нами в двадцатом страшном веке.